Актовый зал училища встретил Льва гулом и запахом мела. Деревянные сиденья скрипели, кто-то кашлял, кто-то шептался — молодые, ещё не вылетавшие, с горячими глазами. Лев вышел к кафедре без пафоса, привычно оглядел зал, будто кабину перед взлётом. Поправил китель, положил ладони на край стола.

— Капитан Лев Алексеевич… — начал он и на секунду замолчал, подбирая слова, непривычные без высоты и шума двигателей. — Лётчик-испытатель.

Он не стал перечислять награды. Сказал вместо этого о первом самостоятельном полёте, о том, как земля отрывается сразу, резко, будто кто-то снизу перерезал верёвку. О том, как небо сверху совсем не такое, как его рисуют — темнее, глубже, почти чёрное.

Он говорил о скорости, за которой пропадает звук, и о тишине, которая приходит после. О том, что в этой тишине начинаешь слышать себя — и космос, который не где-то там, а совсем рядом, над фонарём кабины. Лев поднял глаза к окну, за которым висело серое дневное небо.

— Когда летишь ночью, — сказал он тише, — звёзды выглядят как навигационные огни. Не для красоты. Для того, чтобы не потеряться.

В зале стало тихо. Лев это почувствовал кожей. Он говорил просто, без лозунгов, будто делился тем, что носил в себе годами. Про ошибки, про страх, про то, как важно доверять приборам — и людям, которые их создают.

Где-то в третьем ряду Антон оторвался от тетради, будто почувствовал на себе взгляд. Лев в этот момент как раз смотрел в зал — привычно, скользя глазами по лицам, отмечая реакцию, скуку, интерес. Их взгляды пересеклись случайно, без всякого смысла, на одну короткую секунду.