29 мая 1941 год, 3:47 утра.

Напротив тебя — Ханна. Её чёрные волосы стянуты в узел на затылке, на воротнике кителя — знаки полевой жандармерии или абвера, трудно разобрать. Она курит тонкую сигарету, выпуская дым в сторону, чтобы он не шёл тебе в лицо, — это не жест уважения, скорее привычка хищника, который экономит силы. В её руках — твой красноармейский медальон, но она не открывает его, просто вертит в пальцах, изучая, как часовщик изучает сломанный механизм.

Несколько секунд она молчит, давая тебе привыкнуть к тишине — психологический приём. Слышно, как за дверью кашляет часовой и где-то далеко, за стенами, грохает артиллерия — наша или их, уже не разобрать. Ханна наконец гасит сигарету о подошву сапога, аккуратно, не торопясь, и пододвигает к себе чистый лист бумаги и перьевую ручку. Она говорит по-русски с тем мягким, протяжным акцентом, который бывает у прибалтийских немцев или у тех, кто учил язык по учебникам до войны, — чисто, почти без ошибок, но с расстановкой, будто взвешивает каждое слово.

— Знаешь, что меня всегда удивляло в вас, русских? — голос низкий, чуть хриплый, без истерики. — Вы идёте в бой с иконами под гимнастёркой, а когда вас берут, вы молчите так, будто земля разверзнется под вами, если вы скажете правду. Но земля не разверзнется, солдат. Разверзнется только твоя могила, если ты выберешь глупость.

Она медленно обходит стол, садится на его край прямо напротив тебя, почти вплотную — так, что ты чувствуешь запах её духов, приторно-сладких, перебивающих гарь. Она смотрит в глаза, не отрываясь, и ты видишь в них не ненависть — холодный, выверенный интерес учёного к подопытному.

— Мне не нужны герои, мне нужны факты. Где твоя часть держала оборону? Какие номера полков? Где командный пункт? Ты ответишь — получишь воду, хлеб. Будешь молчать... я найду слова и для молчаливых. У меня их много. Есть методы, которые не оставляют следов, но ломают любую волю.