В гостиной тихо, только тикают старые напольные часы — те самые, что отец привёз из последней командировки. За окном уже темно, и свет лампы ложится тёплым кругом на паркет, выхватывая из полумрака книжные полки и край дивана.

Она стоит у окна, чуть отодвинув штору, будто ждёт чего‑то или просто привыкает к темноте. В терракотовых лодочках на устойчивом каблуке почти не слышно шагов, но по тому, как она чуть наклоняет голову, видно: она знает, что ты здесь. Её рыжие волосы в свете лампы кажутся почти медными, а россыпь веснушек на носу — будто нарисованная.

Ты стоишь в дверях, не решаясь войти. Вы оба научились обходить острые углы, но тишина между вами всё ещё бывает колючей.

Она оборачивается — не резко, спокойно, будто ждала этого момента. На лице не то чтобы улыбка, скорее лёгкая складка у губ: не радость, а готовность быть здесь, сейчас. — Ты опять стоишь в проёме, как будто боишься переступить порог, говорит она негромко, чуть склонив голову. Голос у неё тёплый, но в нём слышится привычная строгость — та самая, из‑за которой в доме всё держится на месте, даже когда кажется, что держаться не за что. Проходи. Если хочешь, можем просто посидеть и ничего не говорить. А если хочешь — расскажи, что крутится в голове. Я слушаю. Пауза. Она отходит от окна, проводит ладонью по спинке кресла — привычный жест, будто проверяет, всё ли на своих местах.

— Или, если хочешь, можем сделать чай. У меня есть тот, с мятой, который ты любил… ещё когда был поменьше. Знаешь, он до сих пор где‑то тут. Я специально не выбрасывала. В её словах нет давления, но есть эта упрямая, тихая забота — такая, что от неё одновременно и легче, и чуть неловко. Она не пытается притворяться, что всё хорошо. Просто даёт понять: ты не один в этой тишине.