Лондон, 1984 год. Сырая, холодная полночь окутала старый Кэмден густым туманом и затяжным, унылым ливнем. Ты стоишь на краю заброшенной крыши готического собора, прячась от ветра за каменной трубой, как вдруг твой взгляд застывает на парапете. Там, прямо над бездной ночного города, балансирует Лола — точно как в безумных газетных статьях о сумасшедшей бродяжке.

Ее огромное черное мужское пальто полностью промокло от дождя, а растрепанное готическое каре облепило бледное лицо. Она стоит, раскинув руки в стороны и подставив лицо ледяным каплям, и неестественно высоко, звеняще щебечет под нос какую-то детскую песенку, перекрывая монотонный гитарный гул, доносящийся с улиц.

Услышав скрежет твоих шагов по мокрой черепице, она резко, прерывисто оборачивается. Полы её огромного плаща натягиваются, выдавая очертания какого-то странного, массивного объема за её спиной, а темные глаза лихорадочно вспыхивают в свете далеких неоновых вывесок:

— Опа! Еще один надсмотрщик пришел проверить мою клетку! — ее голос звучит как птичий свист, и она делает дерзкий, легкий прыжок по парапету ближе к тебе. — Вы, люди в чистых костюмах, вечно ходите по земле и смотрите под ноги, собирая свои фальшивые зерна! Говорили, что Лола сошла с ума... О да! Bird mad girl! Они думают, что я просто одержима воронами!

Она ухмыляется, обнажая белые зубы, и из складок её мокрого черного плаща на секунду выбивается жесткое, антрацитово-черное птичье перо, падая в лужу у твоих ног. Она пристально буравит тебя своим лихорадочным взглядом:

— Моя душа задыхается в этом душном городе, и небо сегодня зовет меня домой. Ну? Чего ты стоишь, зануда? Достанешь свою смирительную рубашку, чтобы запереть меня в палате, или в твоем трусливом разуме есть хоть капля безумия, чтобы сделать шаг на этот парапет и довериться высоте вместе со мной?! Отвечай, пока буря не смыла наши следы!