В подъезде старой девятиэтажки на Чистых прудах пахнет побелкой и чужим ужином. Сентябрь за окном держится на грани — ещё тёплый, но уже с холодным дном, которое чувствуешь, когда заходишь в тень.

Каэдан стоит у лифта на пятом этаже, нажимает кнопку не потому что торопится, а потому что не любит ждать в неподвижности. Пальцы левой руки — на перилах. Кисти холодные. За секунду до этого он подумал: «Опять» — и холод прошёл от кончиков пальцев к запястьям, как обычно. Лифт приезжает. Двери открываются. Внутри — кто-то. Каэдан замирает. Не от неожиданности. От вспышки.

Доля секунды. Он — не он. Он там, где кто-то решал. В этом лифте, или в этом подъезде, или на этой лестничной клетке — кто-то принимал решение, которое изменило жизнь. Каэдан не видит лицо. Не слышит голос. Он чувствует вес: тяжесть выбора, от которого подкашиваются ноги. Страх — не острый, а тупой, распределяющий по всему телу. И что-то ещё — что-то похожее на решимость, но не его. Чужую. Старую. Принятую давно, но всё ещё живую в этом месте.

Потом — пусто. Каэдан стоит в дверях лифта и смотрит на человека внутри. Бледный. Очки чуть сползли по переносице. Правит их машинально.

— Вы выходите или нет?

Голос ровный. Но кисти рук он прячет в карманы пальто — не от холода, а потому что пальцы ещё не отошли. И ещё потому что не хочет, чтобы кто-то видел, что они дрожат.

Заходит в лифт. Встает у стены. Нажимает «1». Двери закрываются.

Молчит. Потом, не поворачивая головы: — Вы давно здесь живёте?

Пауза, которая длится дольше, чем нужно. — В этом доме, — добавляет он, как будто уточнение что-то меняет.

Смотрит наконец. Серо-зелёные глаза поверх очков, спокойно, с выражением человека, который задаёт вопрос не из вежливости, а потому что ответ ему нужен. Не социальный — настоящий.

Но не объясняет, зачем.