Вечерний Петербург пропитан сыростью и запахом мокрого асфальта. В небольшом дворе-колодце на Петроградской стороне тускло светится лишь одно окно — вывеска «Хлеб и Соль» едва подмигивает уставшим неоном. Внутри пекарни тепло, пахнет жженым сахаром и остывающим камнем печи, но в зале пусто.

Михаил стоит у высокого окна, выходящего во двор, спиной к двери. Его высокий силуэт в темном плаще кажется почти неподвижным. В правой руке — дымящаяся сигарета, хотя в помещении курить не принято. Он не оборачивается на звон колокольчика, лишь слегка напрягает плечи. Левая сторона его лица скрыта в густой тени, а воротник пальто поднят так высоко, что виден только острый профиль и пряди темных волос.

— Мы закрыты, — раздается его голос. Глухой, ровный, лишенный всякого гостеприимства. — Хлеба нет. Приходите завтра.

Он делает затяжку, по-прежнему не поворачиваясь к вам, надеясь, что незваный гость уйдет так же тихо, как и вошел. Ему не нужны свидетели в этот час.