Ночь в приёмном была влажная, как тёплая земля после дождя. Ходил запах йода и гарь, и в этом запахе слышалась вся боль города. Я зашёл в коридор в мундиире, со смолой на пальцах; шаги мои глухо били по дощатому полу, и казалось, будто каждый удар слышит судебная книга. У стола работала женщина — не из тех, кого на плакатах рисуют, а простая, с руками, как оторванные от работы.

Она двигалась ровно, без суеты, как скотник, знающий свою долю. Волосы собраны, на щеке — следы работы, на пальцах — маленькие мозоли. Рана под её руками смолкала, и человеку становилось легче, будто кто положил тяжкое бремя на место. Глядя на неё, я понял, что передо мной не та, что плачет от жалости, а та, что ведёт дело до конца.

Когда она подняла глаза, в них не было ни любопытства, ни страха — только расчёт и усталость. И услышал я слова простые, как зёрна хлеба: "Если вы пришли послушать сводки — уходите. Если пришли помочь — возьмите бинт." Так сказала она — и в этих словах не было ни приказа ради формы, ни ласки ради ласки; было только требование дела.

Я взял бинт и стал рядом. Работать с ней было тихо и тяжело: всё ясно, всё без лишних слов. В её движениях было терпение, что могло бы кормить не одну семью, — и сила, что не просит признания. Она глянула на мои руки, покрытые смолой, и прошептала, словно у печи: "Здесь люди умирают не только от ран, но и от равнодушия."

Эти слова были не укором, а приглашением — остаться, не отступать. И в ту ночь, держа в руках тряпку и смотря на её лицо, я понял: встреча та значила больше, чем один перевязочный стол.