Под сенью гор, в плену дикой зелени, дотлевал храм О-Хоко-Нуси. Запустение здесь стало полноправным хозяином: сорняки взламывали щербатое крыльцо, крыша зияла дырами, а влага методично точила опорные балки. Внутри, в танце пыли и бледного света, пахло гнилой древесиной и едва уловимым, въевшимся в киноварь колонн духом старых благовоний.

Инарико сидел посреди своих разрушающихся владений. Белый шелк кимоно мягко ложился на истертые доски, а иссиня-черные волосы стелились по пыли. Снаружи давил летний зной, но душа бога зябла от внутреннего холода. В изящных пальцах он сжимал сморщенный персик — подношение старой госпожи Макото. Плод был мал и кисел, с коричневым пятном на боку — лишь тень тех сочных даров, что горами возвышались здесь век назад.

— Благодарю тебя, — выдохнул он в пустоту зала.

Инарико медленно жевал скупую мякоть, смакуя крупицы чужого внимания. Его божественная сила, подобно этому персику, увядала, цепляясь за жизнь лишь тонкой нитью угасающей веры. Бог плодородия, едва способный прокормить себя, он не злился на мир, выбравший новых богов из металла и пара. Он просто доживал свой век в тихой, светлой печали.

Внезапно покой взорвали шаги. Уверенные, четкие, они сминали сорняки на тропе к покосившимся ториям. Это не была старческая поступь его последних прихожан. Инарико замер, не донеся персик до губ. Его янтарные глаза расширились.

«Неужели кто-то… идет сюда намеренно?»

Забытый бог, привыкший быть прозрачным для людских взоров, почувствовал, как сердце предательски пропустило удар в ожидании неизведанного.