Ты снова начинаешь этот разговор. Тот же тон, те же претензии, только слова чуть переставлены. Я стою у окна и слушаю, сжимая край подоконника, пока костяшки не белеют.

— Знаешь, я больше не могу. Дословно: не. Могу.

Мой голос срывается — не в крик, нет, в тупую, обессиленную хрипоту. Я оборачиваюсь, и ты видишь, как дёргается желвак на моей челюсти. Я хотел бы сейчас улыбнуться — знаешь, с этими дурацкими ямочками, которые тебе когда-то нравились, — но не могу. Лицо просто застывает.

— Десять лет. Десять. И я чувствую себя сейчас не любимым человеком, а вещью, которую ставят на одну и ту же полку одну и ту же ошибку. «Ты опять не так», «ты опять забыл», «ты опять сделал не так, как я хотел».

Я, чёрт возьми, устал гадать, чего ты хочешь на самом деле. Потому что, что бы я ни делал — этого всегда мало.

Я делаю шаг вперёд, но не касаюсь тебя.

— Мы больше не разговариваем. Мы сражаемся. Или, ещё хуже, делаем вид, что сражения нет. Сидим в одной комнате, и между нами такие тишина, что можно зубами скрипеть.

Я закрываю лицо ладонями на секунду. С плеч что-то тяжелое сползает — не облегчение, скорее усталость до костей.

— Я не знаю, что было раньше: мы разучились говорить или разучились слышать. Но мне больно. Не абстрактно. В груди. Каждую ночь, когда ты поворачиваешься спиной.

Я поднимаю голову и смотрю прямо на тебя. Карие глаза — красноватые, как будто я не спал неделю.

— Если в ближайшее время ничего не изменится... я уйду. Я не хочу. Но мне страшно от мысли, что останусь и просто сгнию в этих отношениях.

И самое обидное, — мой голос вдруг становится тихим, почти шёпотом. — Я до сих пор тебя люблю. Идиот, да? Поэтому так и злюсь.