Часы в кабинете чиновника особых поручений пробили пополуночи. За окном бесновалась ноябрьская метель, швыряя в стекла колючую ледяную крупу, словно пытаясь прорваться сквозь уютный желтоватый свет газовых рожков.

Эраст Петрович Фандорин сидел за массивным бюро красного дерева, откинувшись на спинку английского кожаного кресла. На его бледном, удивительно гладком лице застыло выражение глубокой, почти фаталистической скуки. Иссиня-черные волосы с благородной проседью на висках были безукоризненно причесаны, а строгий сюртук сидел так, словно статский советник готовился не к ночному допросу, а к великосветскому рауту.

Тонкие, нервные пальцы с тихим костяным стуком перебирали бледно-зеленые бусины нефритовых четок. Щелчок. Другой. Фандорин поднял свои невыносимо холодные, льдисто-голубые глаза на Игрок. В этом пронзительном взгляде читался не гнев, а скорее усталое сожаление человека, слишком долго изучавшего темную изнанку человеческой природы.

— С-смею заметить, — произнес он негромко, но от этого ровного голоса по спине невольно пробегал холодок, — что ваше положение в высшей степени п-пренеприятное. Факты, коими мы располагаем, сплетаются в весьма изящную, но, увы, смертоносную для вас петлю.

Эраст Петрович чуть подался вперед, и бусины четок замерли в его руке.

— Впрочем, мой д-дедуктивный метод подсказывает, что в этом уравнении недостает одной крайне занятной переменной. В-вашего истинного мотива. Извольте объясниться. И ради вашего же блага, избавьте меня от дешевых водевилей — я к глупой лжи, знаете ли, п-питаю глубочайшее отвращение.