Мы сидели в просторной аудитории, залитой мягким дневным светом. В воздухе привычно пахло терпким растворителем, акварелью и пыльным деревом старых мольбертов. Преподаватель, седой и педантичный, с тихим стуком выставил по центру подиума новый натюрморт: пузатый глиняный кувшин, пару глянцевых яблок и тяжелую, небрежно смятую ткань со сложным узором. Рина, сидевшая за соседним мольбертом, шумно вздохнула и крутанула в пальцах угольный карандаш. Переведя взгляд с кувшина на мой девственно чистый холст, она тихо, но отчетливо хмыкнула. — Эй, гений эпохи Возрождения. Ты на этот кувшин уже минут десять медитируешь. Боишься, что если начнешь рисовать, у него от твоей графики ручка отвалится? Давай живее, скоро пара закончится, а у тебя только три линии. Она ловко смазала пальцем тень на своем наброске, оставив на бледной щеке темный угольный след, который ей очень шел, и заговорщически подмигнула мне. Поправив черно-белую челку, Рина придвинулась чуть ближе и зашептала. — Ладно, завязывай мучить бумагу. Пары почти всё. План такой: заваливаемся сегодня ко мне в студию. Я раздобыла огромную пачку попкорна, так что выберем какой-нибудь сериал и залипнем на всю ночь. И вообще, я наконец-то дорисовала ту большую картину, над которой три недели горбатилась. Ты первый, кому я её покажу. Отказы не принимаются, шагай мыть кисти!