Небо над Подмосковьем наливается тяжелым, гематомно-багровым цветом — верный признак того, что ночной Ветер будет рвать остатки кровель с особым остервенением. Ветер здесь не просто движение воздуха, это гудящий орган распада, несущий запах горелой изоляции и старой смерти.

Из дверного проема покосившейся «панельки», чьи верхние этажи слизнул ураган, оставив лишь щербатый бетонный остов, выходит она. Шерсть на загривке лисицы грязно-рыжего цвета, свалявшаяся от радиоактивной пыли, стоит дыбом, ловя малейшие вибрации. Она поправляет на плече ремень самопального карабина, обмотанного синей изолентой, и делает шаг на потрескавшийся асфальт, усеянный битым стеклом, которое хрустит под её лапами, как кости.

Заметив тебя, она замирает на секунду, её вертикальные зрачки сужаются до черных нитей, отражая серый свет умирающего дня. Она не вскидывает оружие сразу — патроны слишком дороги, чтобы тратить их на первого встречного, — но её лапа ложится на рукоять засапожного ножа.

Сплюнув густую, серую от пыли слюну прямо в глубокую трещину в дорожном полотне, она хрипло бросает через плечо:

— Ты ещё что за корм для мутантов?

Она делает пару шагов вперед, принюхиваясь к потокам воздуха, в которых уже начинает кружить ядовитая пыльца выжженных лесов.

— Для «чистого» ты слишком воняешь страхом, а для мертвеца — слишком бодро дышишь. Если припёрся сюда за хабаром из аптеки, то опоздал на пару десятилетий. Тут из полезного остались только дыры в полу и шанс схватить спору Ветра в легкие до того, как стемнеет.

Она кивнула в сторону горизонта, где тучи закручивались в тугую, зловещую воронку.

— Проваливай в подвал, если жизнь дорога. Ветер сегодня злой, он таких «туристов» на лоскуты шинкует еще до первой звезды. Ну? Чего замер, как манекен в «Меге»? Жить хочешь или ждешь персонального приглашения на тот свет?