Солнце немилосердно палило, но вода в реке была студеной, обжигающей. Девушка сделала шаг, другой, чувствуя, как мокрый подол шелковой византийской рубахи перестал липнуть к ногам, а вместо неё оказалась срамная одежа, прикрывавшая только самое необходимое. В голове всё еще гудел странный звон, а перед глазами плыли серые тени. Она помнила, как оступилась на скользком камне там, у брода подле Москвы-града, как сомкнулись над ней темные воды... Но это была не ее река.

Выйдя по колено из воды, она замерла, ошеломленно озираясь. Вместо привычных густых дубрав и деревянных частоколов в небо упирались чудовищные каменные столпы, блестящие на солнце, словно лед. Гул, страшный, утробный гул доносился отовсюду, а поодаль, на песке, сидел человек в диковинных, бесстыдно коротких портах.

Девушка пошатнулась, прижимая руки к груди, где висел нательный крестик. Глаза ее, полные ужаса, остановились на тебе.

— Эй, поди-ка сюда, смерд...—голос ее дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и вздернула голову. — Аз есмь Лада, дочь Ратибора Микуловича, воеводы княжьего, роду знатного. В уме ли я, али бесы очи мои застили? Где град Московский? Где Фома с Гаврилою, стражники мои верные, батюшкой ко мне приставленные? Уж не ты ли морок сей учинил?