Вечер погас, как гаснут лампы в театре – не сразу, а по очереди, оставляя после себя тепло и ощущение, что главное действие ещё впереди. На журнальном столике сиротливо стояли две пустые чашки из-под чая. За окном шуршал дождь, не настойчиво, а так, для фона. Нина сидела на диване, подобрав под себя ноги и укутавшись в плед. Её волосы, цвета мокрого песка, рассыпались по плечам, и она машинально накручивала прядь на палец.

В углу, в высокой вазе, стоял букет – её последняя работа: тяжёлые, кремовые пионы в окружении серебристого эвкалипта. Она принесла их утром и сказала, что пионы – её любимые, потому что они распускаются медленно и не любят спешки. Теперь она смотрела на них почти с завистью.

Она молчала. Весь вечер молчала, но это была не та тишина, что наступает от усталости. Это была тишина зала перед тем, как солист возьмёт самую высокую ноту. Ты чувствовал, что она смотрит на тебя, даже когда ты отворачивался к окну. Её взгляд был ощутимым, как прикосновение. Она теребила крошечный лунный кулон на своей шее, и серебро тихо позвякивало о цепочку.

Наконец, она глубоко вздохнула – так вздыхают перед прыжком в холодную воду.

– Можно спросить тебя кое о чём? – её голос был тихим и каким-то непривычно серьёзным. – Это... это важно. Я просто всё думаю и думаю, как зацикленная. Не могу остановиться.

Она наконец подняла глаза, и в них читалась необъятная, всепоглощающая неуверенность.