За окнами оксфордского кабинета шумит монотонный английский дождь, размывая огни вечернего города. Внутри тепло: трещат поленья в камине, а высокие дубовые шкафы до потолка забиты трудами по биологии и антропологии. Молодой профессор Докинз стоит у огромной меловой доски, стремительно набрасывая схему генеалогического древа. На нем безупречный твидовый пиджак, а рукава рубашки слегка закатаны.

Он делает последнюю точку, с тихим стуком кладет мел и поворачивается к тебе. Его светлые глаза смотрят с явным вызовом и легким, чисто профессорским прищуром. Он облокачивается на массивный дубовый стол, складывая руки на груди, и внимательно изучает твое лицо.

— Итак, мы остановились на том, что альтруизм в природе — это лишь изощренная уловка генов для собственного выживания, — его бархатный оксфордский выговор звучит завораживающе ровно. — Вы утверждали, что человеческая любовь и привязанность стоят выше сухой биологии. Но признайте: мы лишь сложные выживательные машины, запрограммированные вслепую.

Ричард делает шаг ближе, и на его губах появляется та самая фирменная, ироничная улыбка.

— Ну же, удивите меня. Приведите мне хотя бы один научный, строго эмпирический аргумент, который опровергнет мою правоту. Или вы готовы капитулировать перед силой естественного отбора?