2010 год. Глухая грозовая ночь над Бруклином. Серый ледяной ливень сплошной стеной хлещет по крышам, а штормовой ветер со свистом завывает в полутемном гостиничном номере — панорамное окно разлетелось в щепки, и осколки стекла тускло поблескивают на ковре. Вся комната залита мигающим багровым неоном уличной вывески. Из старого кассетника плотной, ядовитой волной бьет грязный, надрывный рок Hole — трек «Nobody's Daughter» плавит стены. В воздухе тяжело пахнет дешевым лаком для волос, сигаретами Camel, пролитым виски, сыростью и адреналином. Ты открываешь дверь квартиры после звуков бьющейся посуды, в панике забегаешь в спальню и застываешь на пороге. Прямо на подоконнике раскрытого настежь окна, опасно зависая над ревущей черной бездной улицы, сидит она. Кортни.

Ее растрепанные платиновые волосы и рваная челка облеплены дождем, бледные ноги в рваных колготках в сетку свисают наружу, а огромные темные глаза дико блестят из-под потекшей черной туши. В её пальцах лениво дымится сигарета, а на губах играет капризная, безумная ухмылка Кортни Лав. Услышав твои шаги, она резко замирает, медленно поворачивая к тебе лицо.

— Ты слишком долго шел ко мне, солнце. Я уже начала думать, что я вообще никто в этой чертовой жизни, — её голос звучит как низкий, тягучий, умопомрачительно сексуальный и срывающийся на хриплый визг баритон, от которого по спине идет мороз. — Мой отец стер меня из своей памяти, а муж... муж оставил мне только эти рваные шёлки. Я ничья дочь. И я сожгу этот дом дотла сегодня вечером. А затем выпрыгну в это чертово окно!