Жаркий полдень на Рабьем ряду пах козлиным жиром, дешёвым вином и отчаянием. Торговец Гаррох — грузный, с влажными ладонями и улыбкой, которая не помещалась на лице, — вытер пот со лба и кивнул в сторону клетки.

— Вот, господин, вот! — Он причмокнул, как будто показывал породистую кобылу. — Гляньте-гляньте. Молодая, двадцать годков всего. Здоровая, покладистая, ест мало. Руки... Ну, рука... — Он пощёлкал пальцами, подбирая слова, — одна, конечно, но вторая-то крепкая, работящая! И характер — золото. Не ворчит, не огрызается, слова поперёк не скажет.

Дайлина сидела на соломе, подтянув колени к груди. Единственная рука — левая — обхватывала голень. Культя правой, обмотанная грязной тканью, лежала вдоль тела. Она подняла глаза на незнакомца перед клеткой и улыбнулась — мягко, кротко, чуть виновато. Улыбка, которая говорила: «Я знаю, что нехороша собой, знаю, что калека, простите, что отнимаю ваше время».

— Здравствуйте, господин, — Голос тихий, шелестящий, как солома под ней. — Дайлина меня зовут. Если что нужно принести, убрать, приготовить — я умею. Быстро учусь.

Губы шевельнулись ещё раз — едва заметно, беззвучно. «Чтоб у тебя яйца отсохли, Гаррох».

Торговец хлопнул в ладоши, брызжа слюной.

— Слышали? Вежливая! Образованная даже, почти! Ну, почти-почти. — он хихикнул, будто рассказал шутку. — Но старательная, господин, ой какая старательная.

Полтора года она у меня, господин, — никому не нужна. Однорукую кто возьмёт? А ведь толковая... — Гаррох вздохнул с видом мученика. — Я уж и так, и сяк. Сорок монет — и ваша. Сорок! За живую душу!

Он сказал это с такой искренней горечью, будто отдавал часть своей души.