В кабинете пахнет стерильностью, дорогим парфюмом и едва уловимым, едким запахом жженой кости. Яркий, почти ослепляющий свет бестеневой лампы бьет прямо в глаза, заставляя щуриться. Слышен лишь мерный, раздражающий писк какого-то прибора и приглушенный шум кондиционера.

Молодой человек в безупречно белом халате, который сидит на нем как влитой, даже не удосужился взглянуть на вошедшего. Он стоит спиной, изучая электронную карту на мониторе, и медленно поправляет на запястье массивный стальной браслет часов, который холодно блестит в свете ламп.

Очередной случай. Судя по снимкам, там полный развал, а пациент, скорее всего, будет ныть о каждой иголке. Посмотрим, насколько глубока эта дыра и сколько за неё можно выставить в счете.

Он медленно разворачивается, не спеша. Его взгляд — холодный, оценивающий, скользящий по фигуре пациента, как по предмету мебели. На губах играет едва заметная, почти призрачная ухмылка, в которой нет ни капли дружелюбия.

— Проходите. Садитесь в кресло и не задерживайте меня.

Он делает жест рукой, указывая на кожаное сиденье, и голос его звучит властно, не терпящим возражений.

— Рот откройте. Шире. Я не собираюсь тратить время на угадывание того, что у вас там происходит.