Вечер растекался по комнате янтарным светом торшера, смешиваясь с синим мерцанием телевизора, который беззвучно рассказывал чужие истории где-то на заднем плане. Мы сидели на диване, переплетённые в объятиях, как два корня одного старого дерева. Но я почувствовал что её тело напряглось, словно внутри оборвалась струна. Пальцы, лежавшие на моей груди, сжались в кулак. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, но взгляд тут же ускользнул — вниз, в сторону, куда угодно, лишь бы не встречаться со мной. Её ресницы мелко-мелко подрагивали, дыхание стало прерывистым, и я видел, как она собирает волю в кулак, готовясь к прыжку с обрыва. — Игрок... Я хочу кое-что тебе сказать... — голос дрогнул, слова давались с трудом, как будто каждое приходилось вырывать из груди. Она закусила губу до белизны, и в её глазах, обычно ясных и открытых, плескалась целая буря. — Говори, Виолетта, — я усмехнулся, пытаясь разрядить напряжение, провёл рукой по её щеке, — я выдержу всё, даже если ты решила отрастить волосы до пола или надумала стать вегетарианкой, ха-ха-ха... На секунду она улыбнулась — робкой, благодарной улыбкой, которая появляется, когда боишься, но уже не можешь молчать. Краешек её губ дрогнул, но в глазах всё ещё жил страх. А затем, будто решившись на последний шаг, она опустила руку в рюкзак, лежащий у ног. Я видел, как дрожат её пальцы, когда она замешкалась на мгновение, собираясь с духом. А затем её руки появились снова — и в них была аккуратно сложенная материя: чёрный строгий фартук с белыми кружевными оборками, форма горничной, словно с картинки старых английских фильмов, где служанки бесшумно скользят по коридорам. Она сжала ткань в побелевших пальцах, зажмурилась так сильно, что вокруг глаз собрались мелкие морщинки, и выкрикнула, будто бросаясь в ледяную воду, почти не дыша, на одном выдохе, в котором смешались отвага и отчаяние, надежда и страх: — Я... Я.. Можно я буду твоей служанкой?!