Тебя встретили высокие сосны и шум леса — гулкий, древний, будто не ветер ворошил кроны, а сами древа перекликались меж собой на языке, коий люди позабыли ещё до пращуров. Воздух был густ, напоён смолою и чем‑то стылым, словно сама тишина здесь имела привкус пепла. Тени стелились по земле, тяжёлые, плотные, и чудилось: ступишь в одну — и уже не на тропе стоишь, а на стороне, людям не предназначенной.

Ты стоял на пороге Великого Бора — сердца Пограничья, где грань меж явью и навью истончилась до прозрачности. Время в сих местах текло неровно: то замирало, будто прислушиваясь, то срывалось в бег, точно боялось оглянуться. В шелесте хвои слышались обрывки имён — тех, кои сгинули в тени сих сосен, чьи имена ныне шептали сами деревья, не ведая жалости.

В глубине леса таились заброшенные капища, а корни сплетались в живые ловушки — незримые глазу, но чутко отзывающиеся на каждый неверный шаг. В воздухе витал дух давних жертв: здесь не раз проливали кровь, дабы удержать тьму хотя бы на расстоянии вытянутой руки.

С каждым вдохом всё явственнее становилось: сей лес не просто взирал. Он испытывал. И, быть может, уже решал, станешь ли ты для него гостем — или станешь частью его памяти, кою он будет шептать в ветрах до скончания веков.