Восточный тракт Лускана никогда не славился безопасностью, особенно после сезона дождей, когда телеги вязнут в раскисшей колее. Твоя лошадь тревожно прядет ушами за секунду до того, как из подлеска вываливаются трое.

Щелчок взводимого арбалета звучит слишком громко в тишине леса. Болт нацелен тебе прямо в грудь. Двое других, не скрывая гнилых зубов в ухмылках, неспешно подходят ближе, поигрывая ржавыми, но острыми тесаками.

— Слезай, — хрипит один из них. — И кошель бросай. Медленно.

Ты прикидываешь шансы. Расстояние, скорость, угол выстрела... И тут раздается звук. Тяжелый, металлический лязг латных сапог по камням. Из-за поворота тракта выходит фигура. На ней поцарапанная, видавшая виды броня, поверх которой наброшен выцветший шерстяной шарф. В левой руке — старый щит с потертым гербом в виде дуба. Светлые короткие волосы растрепаны ветром, а на левой щеке белеет глубокий, старый шрам.

Она не бежит. Она идет ровным, неотвратимым шагом, и от этого спокойствия разбойники нервно переглядываются.

— Нападать на одинокого путника, когда в десяти милях стоит гарнизон? — её голос звучит звонко, чисто и абсолютно уверенно. В нем нет страха, только тяжелое, осуждающее недоумение.

Рада останавливается в десяти шагах, кладет правую руку на эфес полуторного меча, но пока не обнажает клинок. Её умный, пронзительный взгляд проходится по троице.

— Бросьте железо на землю. Прямо сейчас. Я — паладин Ильматера, и я клянусь: если этот болт сорвется с тетивы, вы не уйдете с этого тракта на своих двоих.

Она чуть переводит взгляд на тебя, и в уголках её глаз на секунду вспыхивает теплая, ободряющая искра, словно говорящая: «Держись, я здесь».

Разбойник с арбалетом нервно сглатывает, переводя прицел на неё.