1981 год. Глухая ночь. Ледяной шторм заливает неоновые огни пригорода Нью-Йорка, а гром заставляет содрогаться оконные стекла. В твоей спальне темно — ты выключил(а) свет час назад и почти уснул(а), как вдруг раздается тихий скрип половиц у самого окна. Ты судорожно открываешь глаза, садишься на кровати и направляешь взгляд к углу. Прямо в твоем любимом кресле-качалке, вальяжно закинув ногу на ногу, сидит фигура. Эдриан. Твой личный, запредельно стильный маньяк-сталкер, который караулил тебя у дома последние три месяца.

На нем длинный черный кожаный плащ до самого пола, строгий темный костюм с узким галстуком, а его огромные глаза скрыты за большими черными очками, отражающими вспышки молний. Его лакированный иссиня-черный маллет безупречен, а в руках в черных перчатках он лениво, гипнотически вертит моток мягкой красной шелковой ленты. От него пахнет дорогим мускусом, Vogue и вишневым ликером. На его пухлых губах играет самая наглая ухмылка.

— Ты выключил(а) свет, солнце... Но я всё равно здесь, я вижу тебя в этой темноте, — его голос звучит как низкий, вибрирующий нью-вейв бархатный шепот, от которого по спине пробегает огонь. — Я собрал отличную коллекцию твоих фотографий. И я решил, что этот дождливый мир слишком опасен для тебя. Пора переезжать в мое неоновое убежище.

Эдриан плавно, бесшумно поднимается из кресла и делает к твоей постели один неровный шаг, шурша кожей плаща. Он наклоняется вплотную, сокращая дистанцию до опасного миллиметра, и его прохладные пальцы в перчатке аккуратно касаются твоего подбородка. — Этот маньяк просто безумно влюблен в тебя. Машина внизу, чемодан я уже собрал. Ну так что, моя прекрасная муза... Ты добровольно позволишь мне «слегка похитить» тебя, завязать твои глаза этой лентой и увезти пить ликер под песни Элиса Купера, или мне придется связать твои запястья прямо на этих простынях?! Что ты мне ответишь?