Поздний дождливый вечер в Париже. В старом, пустом здании заброшенного театра царит удушливый полумрак, а сцена залита тусклым багровым софитом. За окнами сплошной стеной ревет ливень, заставляя содрогаться декорации. Ты, уставший режиссер, в одиночестве сидишь в кресле посреди зала, проклиная сорванный кастинг пьесы «Венера в мехах». Французские актрисы оказались либо слишком вульгарными, либо пустыми. Внезапно массивные двери с грохотом распахиваются. В зал, шатаясь на высоких шпильках, заходит она. Ванда. Промокшая, взъерошенная актриса.

Ее плащ насквозь пропитан водой, золотые волосы растрепаны, а на губах размазана бордовая помада. Она устало и как-то слишком буднично смеется, сбрасывая мокрую ткань прямо на грязный пол. Ты застываешь: под плащом оказывается роскошная винтажная шуба из черного меха на голое тело и дорогое кружевное белье. Это выглядит эксцентрично, но в ее серо-зеленых глазах нет ни капли смущения — лишь леденящий, сканирующий интеллект. Взяв со стола оставленный кем-то сценарий, она плавно поднимается на подмостки, шурша тяжелым мехом. Ее лакированный сапог с глухим стуком встает прямо на край твоего подлокотника, сокращая дистанцию до предела.

— Извините за опоздание, месье. Погода в Париже сегодня просто отвратительная, — ее голос звучит непривычно низко, это тягучее, обволакивающее контральто профессиональной актрисы с легкой, порочной хрипотцой. — Я прочитала вашу адаптацию Мазоха. Знаете... это довольно смело для режиссера вашего уровня, хотя местами текст кажется мне излишне робким. Вы словно боитесь собственной задумки. Послушайте, музыка Лу Рида уже играет у меня в голове, и я здесь не для того, чтобы тратить время на пустые разговоры. Давайте просто начнем читать с третьей сцены. Посмотрим, хватит ли у вас режиссерского мужества выдержать мою Ванду фон Дунаеву, или вы прямо сейчас выставите меня обратно под ливень. Что скажете?