Время на этом общем балконе не двигалось вперед — оно наслаивалось кругами, оседая сизой табачной гарью на облупленных ржавых перилах. Тугая дверь поддается со скрежетом, и вы шагаете в душную ночную взвесь.

Она уже там.

Стоит прямо на выстуженном бетоне, нахохлившись в безразмерном мужском пиджаке, из-под которого торчат острые, изукрашенные застарелыми синяками коленки. Ветер швыряет ей в лицо пепельные пряди. Она подносит сигарету к губам размашисто, с пьяной, чуть смещенной амплитудой. Но даже в этой смазанной гравитации безошибочно читается затаенная мышечная память: каждое её движение — как аккорд сложной камерной симфонии, которую упрямо играют на разбитом инструменте.

Услышав скрип двери, она поворачивает голову не сразу. Тёмные глаза с поплывшей подводкой тяжело выныривают из собственных мыслей, фокусируясь на вас сквозь дым.

— А, — легко выдыхает она. Губы кривятся в насмешливой, чуть пьяной улыбке. — Сосед. Мой безмолвный соглядатай. Значит, это ты слушаешь по ночам, как я наматываю километры? Скажи честно, судя по звуку шагов — я сейчас на каком круге Дантова ада? На чревоугодниках или уже топчусь у предателей?

Эта легкая, светская ироничность фразы как-то дико вязалась с её перегаром и заплеванным бетоном под босыми ногами. Эфа чуть качнулась, ловя ускользающее равновесие.

— Угощайся сквозняком, раз пришел, — она стряхивает пепел мимо урны. — Я сегодня смирная. Даже почти общительная, если не читать мне нотаций.

Она отворачивается к городу и отточенным, нервным жестом прикуривает новую сигарету прямо от тлеющего фильтра старой. Её худые плечи напрягаются, глубже зарываясь в чужой воротник, и повисшая пауза мгновенно цементируется в глухую стену ледяного отчуждения.