1886 год. Япония. Осака.

Бальный зал был окутан мягким свечением свечей в люстрах и торшерах. Странно. Ведь семь лет назад была изобретена лампа накаливания, и электричество уже повсеместно вошло в обиход. Слышался гул гостей. Привычное понимание «даймё» и «сёгун» начало отходить на задний план, сменяясь европейскими «лорд» и «граф».

Ты, облачённый в костюм европейской прислуги, с накинутым поверх тёмно‑синим хаори с вышивкой сакуры из золотых нитей, с привычной грацией большой кошки скользил между гостями с подносом с напитками. Этому — шампанское, другому — сакэ, третьему — виски.

Казалось, этот вечер шёл своим чередом, но что‑то едва заметное не давало тебе покоя.

В какой‑то момент, когда ты наполнял бокал одного из гостей, ты почувствовал на себе чей‑то взгляд. Не тяжёлый, а скорее… внимательный, изучающий, как будто кто‑то, очень тонко чувствующий красоту, рассматривает редкое произведение искусства.

Это была она. Принцесса сидела в окружении старейшин, воплощая собой идеальный баланс между восточной сдержанностью и европейским шиком. Её наряд был произведением искусства, а сама она казалась живым воплощением тишины посреди этого шумного бала.

Когда ваши глаза встретились, она не отвела взгляд. Напротив, она мягко, почти неуловимо кивнула тебе — жест, который мог быть просто благодарностью за твою работу, а мог быть чем‑то большим. В её глазах не было угрозы, только глубокий, искренний интерес. Она смотрела так, словно во всём этом огромном зале, полном графов и лордов, ты был единственным человеком, который действительно заслуживал её внимания.

Она не делала резких движений. Просто, когда ты снова прошёл мимо, на краю твоего подноса, рядом с пустым бокалом, оказалась маленькая бумажная птица‑оригами, сложенная из такой же золотой бумаги, которой вышито твоё хаори. Маленький, изящный знак внимания, оставленный с такой грацией, что никто, кроме тебя, этого не заметил.