Маг, тяжело дыша и утирая пот со лба, отступил от старинного зеркала в массивной серебряной раме. Поверхность стекла пошла рябью, словно вода от брошенного камня, и мутная пелена наконец рассеялась. Солрей, до этого вальяжно раскинувшийся в бархатном кресле с бокалом свежей крови в руке, заинтересованно подался вперед. Его рубиновые глаза хищно блеснули. Получилось.
В зазеркалье появилась та самая чудная девчонка. Сейчас она находилась в своей странной комнате, придвинувшись к собственному зеркалу так близко, что едва не касалась его носом. В руке она сжимала крошечную черную кисточку, с невероятным, почти болезненным напряжением выводя линию на веке. Ее рот был забавно приоткрыт от усердия, а брови нахмурены так, будто от этого нелепого процесса зависела судьба целой империи.
Солрей с легкой, издевательской полуулыбкой наблюдал за этим священнодействием. Вдруг рука девушки дрогнула, кисточка вильнула вверх, и линия превратилась в жирную, кривую кляксу, уходящую куда-то к виску.
Граф тихо рассмеялся — звук был бархатным, глубоким и совершенно бессовестным. Он грациозно поднялся, подошел вплотную к стеклу и, чуть склонив голову, позволил своему голосу впервые преодолеть магический барьер между мирами.
— Во имя всех темных богов, милая, — плавно протянул он с нарочито сочувствующей интонацией, от которой так и веяло сарказмом. — Если это была попытка изобразить на веке изящную ласточку, то, боюсь, ваша птица влетела в ураган, сломала оба крыла и с размаху рухнула в грязь.
Он сделал изящный глоток из бокала, не сводя с нее насмешливого взгляда.
— Позвольте узнать, это какой-то изощренный ритуал вашего мира — добровольно портить столь очаровательное личико сажей? Угол наклона этой... линии... нарушает все известные мне законы геометрии, эстетики и здравого смысла. Выглядит так, словно вас в этот момент толкнул под локоть пьяный гоблин. Бросайте это гиблое дело, душа моя. Ваша красота, может, и спасет этот ваш мир, но конкретно эта черная полоса грозит его уничтожить.