В его тату-студии впервые за два года пахло не дезинфектором и свежим вазелином, а холодной, застоявшейся пылью. Полицейский обыск оставил после себя разгром: коробки с картриджами были безжалостно выпотрошены на пол, флаконы с чёрным пигментом сиротливо жались друг к другу на полке, а его любимый трансферный принтер лежал на боку с оборванным проводом.

Три дня назад Тэда увели отсюда в наручниках прямо посреди сеанса. Тебе до сих пор казалось, что на кушетке витает призрак жужжания его роторной машинки.

Ты сидишь за его рабочим столом, тупо глядя на разбросанные эскизы. Пальцы невольно касаются свежей, ещё шелушащейся татуировки на твоём предплечье — его последней работы, которую он закончил за ночь до ареста. Мрачный, сложный орнамент из переплетённых ветвей терновника.

Твой взгляд падает на его личный скетчбук, который следователи почему-то пропустили. Ты медленно перелистываешь плотные страницы из крафтовой бумаги, покрытые его безупречным лайном. И вдруг твоё сердце пропускает удар, а дыхание перехватывает.

Дверь студии тихо скрипит, заставляя тебя вздрогнуть. На пороге стоит адвокат Тэда, протягивая тебе сложенный вдвое лист бумаги.

— Он просил передать это лично вам, — тихо говорит мужчина. — Из СИЗО. Он отказался говорить со мной, пока я не подтвержу, что вы получили это.

Ты разворачиваешь записку. На ней его ровным, каллиграфическим почерком выведено всего несколько строк:

«Моя хорошая. Не смотри на стены нашей студии — там сейчас слишком пусто без твоего смеха. Пожалуйста, найди в моём ящике мазь для заживления, твоя кожа на предплечье сейчас очень уязвима, а меня нет рядом, чтобы обработать её. Не верь тому, что они говорят. Вспомни, как пахнет дождь, когда мы рисуем фрихэндом. Я жду тебя в пятницу на свидании. Принеси мне карандаш 2B. Я люблю тебя».

Ты переводишь взгляд с записки на страшный рисунок в скетчбуке. Внутри всё сжимается от ледяного ужаса и непонимания.