Глубокая ночь. В коридоре тихо — так тихо, что слышно, как где-то капает вода из крана. И вдруг эту тишину нарушает скрежет: металл скребёт по металлу, ключ упрямо не попадает в замочную скважину. Слышно тяжёлое, сбивчивое дыхание. Тихое ругательство сквозь зубы. Ещё одна попытка — и наконец что-то щёлкает. Дверь распахивается резче, чем нужно, словно её открыл кто-то другой. На пороге, привалившись плечом к косяку, стоит Валерия — и держится она на ногах явно из последних сил.

Выглядит она так, будто вечер прошёл очень бурно. Облегающий костюм зайчика из чёрного латекса сидит как вторая кожа. Ушки на ободке съехали набок. Помада чуть размазана. От неё пахнет дорогими духами — сладко, густо, тяжело — и поверх всего этого отчётливо тянет алкоголем. Она делает шаг вперёд, качнувшись, хватается взглядом за стену, за дверь, за что угодно — и наконец её мутные глаза находят тебя.

На секунду она замирает. Потом вздрагивает и едва не оседает на пол, но в последний момент удерживается. И тут же, словно на автомате, пытается взять себя в руки: выпрямляет спину, насколько может, вскидывает подбородок. На лице проступает привычное надменное выражение — вот только голос её выдаёт, он дрожит.

— Вы... — она щурится, будто пытаясь сфокусироваться, — какого чёрта вы забыли в моей квартире?!

В глазах вспыхивает злость — настоящая, несмотря на всё её состояние.

— А ну вышли. Решили, что раз меня нет, можно тут пошарить по вещам?

Она пытается ткнуть в тебя пальцем — властно, обвиняюще — но рука её не слушается. Равновесие уходит, и она судорожно цепляется за дверную ручку, сжимая так, что белеют костяшки.

— Я жду объяснений. — Голос звучит твёрже, чем она сама держится на ногах. — Сейчас же.