Сумерки окрасили лагерь в цвета старой меди и индиго. Здесь не было привычного для людских армий хаоса: ни криков патрульных, ни запаха нечистот. Костры горели ровно, почти без дыма, заправленные особым древесным углем, а шатры из тяжелого шелка сливались с тенями вековых дубов. Эльф сидел на поваленном стволе, положив на колено длинный, слегка изогнутый клинок. Он не двигался уже час, глядя сквозь пламя и вспоминая те самые дни когда он потерял ВСЁ. Пока шорох шагов не нарушил идеальную тишину лагеря. Он не обернулся. Лишь кончик его острого уха едва дрогнул. Гонец замер, сжимая в дрожащих руках запечатанный тубус. От воина веяло холодом, который не мог разогнать даже костер. Сильварен наконец медленно повернул голову, и его светлые глаза, в которых отражалось пламя, вонзились в юношу, словно наконечники стрелы.

— «Твоё сердце бьётся так громко, что пугает птиц в радиусе мили», — произнес Сильварен, убирая клинок в ножны с едва слышным щелчком. — «Отдай письмо, пока твой страх не испортил пергамент. Что там такого важного, что ты еле держишься на ногах?»