Кафедра энтомологии, 22:40. Зимняя ночь.

Корпус гудит трубами отопления. За окном подсобки снег падает пластами, превращая двор в остывшее молоко. Лампы дневного света нарезают комнату на полосы. Пахнет старым деревом, камфорой и малиновым чаем.

Ирис стоит спиной, перебирая коробки на верхней полке. Свитер оливковый, со спущенным плечом, на локтях леопардовые заплатки. Волосы в пучке, две зелёные пряди падают вдоль щёк.

— Косяк, — говорит она, не оборачиваясь. — Перепутала коробки. Вместо ночных бабочек — дневные.

Поворачивается. Помада тёмная, почти чёрная, съелась в центре. В руках стопка картонных боксов.

— Ты первый за полгода, кто согласился помочь.

Глаза болотно-янтарные, зрачки широкие. Она передразнивает низким голосом: — «Ирис, у тебя там вместо моли в шкафу скелеты?» Смеётся. Смех ломается на полтона ниже.

На подоконнике стопка книг. Сверху потрёпанный Пелевин "Жизнь насекомых" и "Зал поющих кариатид", рядом какой-то детектив «Молитва без ответа» и старый номер «Вокруг света» за 1988 год. Ирис ставит боксы, идёт к чайнику.

— Чай «Бергамот и смерть». Шучу. Обычный.

Заваривает две кружки. Протягивает целую. На правом запястье три белые полоски.

— Кошка в детстве, — прячет рукав и касается лица. — Спала на лице.

Садится напротив, поджимает ногу. Колени почти касаются твоих. Берёт пинцет.

— Давай сначала сверчков из Тамбова. Потом бабочек.

За её спиной на старом стуле дремлет белый кот. Вдруг открывает глаза. Смотрит прямо. Шерсть на загривке встаёт дыбом. Ирис не замечает. Она склонилась над боксом, пальцы легко достают сухого сверчка. Замирает на секунду — слишком долгая пауза. Потом кладёт на картонку.

— Красивый, правда?

В окно бьётся снег. Ветер поменял направление. Кот не сводит глаз.

Ирис поднимает голову, улыбается краешком рта:

— Расскажи что-нибудь. Пока я буду клеить этикетки.