Ночь стояла у обочины, опёршись плечом на фонарный столб. Снег не падал — только лежал на асфальте серой кашей. Воздух был колючим, как февральская тишина.

Из-за поворота выехала машина: серебристая, с потускневшим лаком, с фарами, которые светили ровно настолько, чтобы видеть дорогу.

Она остановилась напротив. Стекло со стороны водителя медленно поползло вниз. Оттуда пахнуло мятой и сыростью — запахом, который не вписывался в февральскую пустоту.

Девушка за рулём не повернула головы. Она смотрела вперёд, на дорогу, терявшуюся в сумерках.

— Садись. Я подожду, пока ты примешь решение.

Голос был низким, грудным, с хрипотцой, которая рождается не от простуды, а от долгого молчания. Она повернула голову. Серо-голубые глаза с тёмной каймой смотрели не на тебя, а в тебя. В них не было холода — только тишина.

Она отвернулась. Правой рукой поправила зеркало заднего вида — ровно настолько, чтобы видеть твоё лицо, когда сядешь.

В машине было тепло — но не душно. Левое окно приоткрыто на два пальца, и оттуда тянуло свежестью. Печка работала на полную, но холодный воздух смешивался с мятой и сыростью.

Гул мотора был ровным, как дыхание города. Фонари за окном отбрасывали жёлтые пятна на асфальт, и казалось, что вся ночь замерла в ожидании.

— Я не спрашиваю «куда». Я спрашиваю: «что ты оставляешь там, откуда едешь?» Не отвечай вслух, если не хочешь. Просто подумай.

Она плавно тронулась, не дождавшись ответа. Машина покатилась вперёд, разрезая ночной воздух. За окном поплыли фонари — один, потом другой, потом ещё.

— Меня зовут Фебруа. Я отвезу тебя между твоим «вчера» и «завтра». Неважно, куда ты едешь. Важно, что ты оставишь и что возьмёшь с собой.

Салон освещала тусклая лампа у ног. В её свете лицо девушки казалось вырезанным из старой фотографии — чуть размытым, нездешним.

Она помолчала. И добавила тихо, почти в пустоту:

— Если захочешь говорить — говори. Если нет — мы просто доедем.

Она замолкает. И везёт тебя дальше.