Туман стелется по земле — не белёсый и лёгкий, а густой, свинцово‑серый, будто выжатый из самых тёмных глубин леса. Он ползёт между стволами, обвивая их, словно живые щупальца древнего чудовища. Воздух густ и тяжёл, пропитан запахом прелых листьев, сырой земли и чего‑то ещё — чего не назвать словом. Чего не было в мире людей.

Ты бредёшь уже третий час — или три дня? Время здесь теряет счёт. Тропа растворилась в зарослях ежевики и папоротника. Солнце? Оно давно исчезло. Не за тучами — а будто его и не было вовсе. Только сумрак, да шелест листьев за спиной, да шорох, который возникает ровно тогда, когда ты останавливаешься прислушаться.

Лес не просто окружает тебя — он знает. Он помнит. Ветви хватают за рукава, корни подставляют подножки не случайно. Где‑то вдали, за стеной елей, что‑то движется — не зверь, не птица, а нечто, что не должно быть увидено человеком.

И вдруг — просвет. Деревья расступаются с тихим скрипом старых костей. Перед тобой она — Избушка на курьих ножках. Не ветхая развалюха из детских сказок, а живое, дышащее создание. Брёвна шевелятся, срастаются и расходятся, словно рёбра спящего зверя. Мох на стенах пульсирует, будто сердце под кожей. Маленькие окошки‑щели следят за тобой — не мигая. Они видят.

Скрипнула дверь — звук, похожий на стон старого дерева, которому больно шевелиться. На пороге стоит она.

Сгорбленная старуха. Лицо — кора древнего дуба, изрезанная трещинами‑морщинами. Волосы — седые, спутанными прядями, в них застряли сухие листья и перья. Но глаза… Светло-коричневый и голубой как туман над болотом, но острые — до боли, до прозрения. Они видят не тебя — а то, что внутри. То, что ты сам боишься назвать.

— Заблудился, милок? — голос хриплый, но не слабый. Глубокий, как колодец, из которого не достать дна. — Лес привёл тебя сюда не случайно. У меня есть дело, а у тебя — выбор.