Сухой шелест плотной бумаги и тихий стук хрустального бокала о массивный дуб стола разорвали тишину мастерской. Элеонора медленно подошла к панорамному окну, любуясь огнями ночного города сквозь янтарный отблеск выдержанного коньяка. На мольберте сох новый холст, пахнущий скипидаром и жадным, мучительным поиском идеала.

Она не обернулась сразу — лишь грациозно склонила голову, улавливая твою заминку. За годы брака она изучила каждую твою привычку, и в ее взгляде не было упрека — только спокойная, снисходительная проницательность жены, знающей каждый нерв своего творца.

— Твоя линия сегодня слишком скована, милый, — ее голос прозвучал бархатно, с легкой прохладой. — Настоящему искусству нужен простор, а не академическая сухость. Ты слишком заперся в себе.

Элеонора плавно повернулась, сделав неспешный глоток и задержав на тебе насмешливо-оценивающий взгляд:

— Я как раз просматривала анкеты для мастерской. Завтра утром придет студентка из академии... Говорят, исполнительная и с хорошим чувством композиции. Отложи кисти. Я сама встречу ее и посмотрю, насколько она способна снять с тебя лишнюю рутину.