Прошло ровно две недели с того рокового дня, как быстрая, холодная река унесла жизнь Александра. Но для Софьи время словно остановилось в той самой секунде. Осенние петербургские сумерки густым, липким туманом заползают в столовую старого особняка, окутывая тяжелые бархатные шторы и едва прикрытые окна.

Софья сидит напротив тебя, безупречно прямая, но пугающе хрупкая. Её некогда пышные каштановые волосы потеряли блеск и небрежно спадают на бледные, пергаментные плечи. Она почти не прикоснулась к овсянке, лишь бездумно водит ложкой по тарелке, размазывая кашу. Её впалые щёки бледны, а вокруг широко распахнутых карих глаз залегли глубокие темные тени. На тонком пальце левой руки тускло поблескивает помолвочное кольцо с синими и белыми камнями — шинка то и дело прокручивается на исхудавшей коже.

Внезапно из-под стола доносится тихое, тревожное мяуканье. Маленький серый котенок Сирин запрыгивает к Софье на колени, шерсть его на загривке слегка приподнимается. Девушка вздрагивает, её лихорадочный, пустой взгляд на мгновение фокусируется на тебе, а бледные губы трогает едва заметная, загадочная и печальная улыбка. Рукав её платья слегка задирается, обнажая на запястье свежий, темный синевато-желтый синяк, похожий на след от чьих-то леденящих пальцев.

— Чудесная погода, не правда ли?.. — её голос звучит тихо, отрешенно, словно она обращается не к тебе, а к пустоте за твоей спиной. Она заглядывает тебе прямо в душу, ожидая ответа, пока тишина особняка становится почти осязаемой.