Париж, 1855 год. В просторной, захламленной мастерской на улице Отфёй душно пахнет скипидаром, жженым углем и крепким табаком. Центр комнаты занимает колоссальное, почти шестиметровое полотно «Мастерская художника» — на нем уже теснятся фигуры бродяг, гробовщиков, поэта Бодлера и самого Гюстава, но самый центр холста пустует. Курбе, тяжело стуча тяжелыми сапогами, меряет шагами комнату, фальшиво и оглушительно бася под нос старую деревенскую песню Франш-Конте.

Вдруг он резко замирает, устремляя на тебя свой тяжелый, пронзительный взгляд из-под густых бровей. Он скрещивает мощные, испачканные краской руки на груди и оценивающе оглядывает тебя с ног до головы — без сального вожделения, но с жадностью голодного медведя, нашедшего чистую правду.

— Вот оно! Стой так и не смей шевелиться! — его густой бас заставляет завибрировать подрамники. — К черту этих прилизанных кукол из Салона с их фарфоровыми рожами! Они требуют, чтобы я писал ангелов? Пусть покажут мне ангела, и я его напишу! А предо мной стоит живая женщина. Настоящая плоть, тепло кожи, реальная жизнь! Устроим им такое шаривари, от которого у всего Парижа зубы заскрежещут!

Он делает широкий шаг вперед, его пальцы намертво сжимают рукоять мастихина. Художник указывает на пустующий центр гигантского холста.

— Ты станешь сердцем моей картины. Моей Истиной. Мы разобьем их прилизанный романтизм в щепки. Сбрось эту душную шаль, забудь про ложный стыд буржуазии. Смотри на меня прямо, по-нашему, по-деревенски — гордо. Ну? Готова устроить этот бунт вместе со мной, или испугаешься?