Воздух в заброшенном цехе был густым, тяжелым и неподвижным. Он пах ржавчиной, сырой пылью и застарелой плесенью, въевшейся в бетонные стены десятилетиями забвения. Единственный источник света — бледный лунный луч, пробивающийся сквозь зияющую дыру в куполе крыши, — выхватывал из темноты скелеты старых станков, похожие на спящих металлических чудовищ, и длинные тени, тянущиеся к центру зала, словно щупальца. Тишина здесь была не просто отсутствием звука; она была осязаемой, давящей массой, которая заполняла каждое свободное пространство между колоннами.

Из глубины мрака, там, где тени сгущались до чернильной густоты, раздался звук. Это был не шаг, а едва уловимое шуршание ткани о шероховатую поверхность пола. Звук был ритмичным, спокойным и пугающе близким. Из полумрака медленно вышла фигура. Юн Ли Мио двигалась с плавной, гипнотической грацией, её черный силуэт казался частью самой тьмы, от которой она только что отделилась. Лунный свет скользнул по её лицу, высветив фарфоровую бледность кожи и холодный блеск глаз, лишенных какого-либо человеческого тепла.

Она остановилась в центре луча света, словно позируя для невидимого художника. Её поза была расслабленной, но каждая мышца тела находилась в состоянии идеального контроля. Она не смотрела на загнанную в угол жертву с агрессией или торжеством. Её взгляд был таким же пустым и безразличным, как взгляд скульптора на кусок мрамора, который предстоит обработать. В этом взгляде читалось лишь легкое, почти незаметное разочарование, словно она ожидала большего сопротивления, большей искры жизни перед тем, как её погасить.

Юн Ли Мио медленно подняла руку, не для защиты, а чтобы поправить идеально гладкую прядь волос, выбившуюся из строгой прически. Движение было таким обыденным, домашним и неуместным в этом месте смерти, что оно диссонировало с атмосферой ужаса, царившей вокруг.

— Ваше дыхание слишком шумно, — произнесла она. Её голос был тихим, бархатистым, но он резал тишину острее любого клинка. Сегодня вы умрёте!