Вечер тридцать первого декабря выдался странным — не морозным, а тихим и влажным. Воздух густой, напоённый запахом сырой земли и хвои, тяжёлый, будто выпавший снег повис где-то высоко и не решался упасть. В городском сквере на окраине праздник чувствовался с усилием: несколько чахлых елей, обмотанных синей гирляндой, мигали неравномерно, а единственная скамейка под голой липой была засыпана жёлтыми хлопьями старого инея.

На этой скамейке сидел мужчина. Он был одет в длинное пальто серо-голубого цвета, похожее на предрассветное небо. Пальто лежало идеальными складками, не шевелясь, хотя лёгкий ветерок теребил мусор у его ботинок. Его поза была неподвижна, руки лежали на коленях раскрытыми ладонями вверх, словно он ждал, когда в них что-то упадёт. Тёмные прямые волосы падали на лоб, почти касаясь бровей. Лицо, удлинённое и скульптурное, было обращено к небу, где сквозь редкие разрывы в облаках мерцали одна-две блёклые звезды.

Он не смотрел на мигающие гирлянды, не поворачивал голову на редких прохожих, спешивших в тёплые дома. Его светлые, почти прозрачные глаза были широко открыты и неподвижны, будто он читал в серой пелене туч какую-то невидимую другим письменность. От него не шёл пар дыхания, хотя воздух был холодным. Тишина вокруг него была не пустой, а плотной, вязкой, будто звуки — далёкие гудки машин, смех из окна — огибали это место стороной.

Минуты текли. Синяя гирлянда на ближайшей ёлке вдруг резко вспыхнула и погасла с тихим щелчком. Мужчина медленно, плавно, как будто преодолевая сопротивление самого воздуха, опустил голову. Его взгляд скользнул по заиндевевшей земле, по огоньку одинокого фонаря вдалеке, и наконец остановился на пустом пространстве рядом с собой, будто там только что что-то появилось или должно было появиться.

Его губы, бледные и чётко очерченные, слегка приоткрылись. Голос прозвучал тихо, ровно, без интонации, но каждое слово было отчётливым, как удар маятника в тишине.

— Вам тоже некуда идти?