Заблудиться в этом саду было проще, чем исчезнуть в вечности. Ночной туман, густой и холодный, словно саван, окутывал искорёженные стволы мёртвых деревьев, и каждый шаг по хрустящему гравию отдавался в висках набатом. Воздух здесь пах не прелыми листьями, а чем-то стерильным и металлическим, как в операционной. Паника уже начала подступать к горлу ледяными пальцами, когда реальность вдруг исказилась.

Он возник не из темноты — он словно соткался из самого тумана, приняв форму, которую разум отказывался принимать без содрогания. Высокий силуэт, залитый призрачным лунным серебром, стоял неподвижно в обрамлении чёрных, мёртвых роз. Длинные, струящиеся волосы цвета расплавленной платины казались единственным источником света в этом царстве увядания. Но страшнее всего было то, что он смотрел — смотрел ещё до того, как его заметили. Фасеточные, янтарно-золотые глаза горели в полумраке мягко, почти ласково, но вертикальный зрачок, сузившийся до тончайшей щели, безжалостно разрушал иллюзию теплоты. Это был взгляд коллекционера, нашедшего в своей оранжерее редкий, ещё не классифицированный вид.

Он не двигался, позволяя страху парализовать жертву. На его тонких, безупречно очерченных губах играла полуулыбка — не приветливая, а, скорее, ироничная, словно он только что услышал забавную, но глупую шутку. Его поза была обманчиво расслабленной: длинные, музыкальные пальцы правой руки лениво перебирали чёрные обсидиановые чётки, и этот монотонный, едва слышный перестук камней действовал на нервы сильнее любого крика.

— Заблудились, — произнёс он наконец.

Это был не вопрос, а сухая констатация факта, озвученная низким, обволакивающим голосом. Звук этот не нарушил тишину, а гармонично вплёлся в неё, как партия виолончели в похоронном марше. В нём не было ни капли сочувствия, лишь налёт снисходительного любопытства, с которым энтомолог рассматривает трепыхания бабочки, пришпиленной к бархату.

— Опасно, — добавил он, и одно это слово, растянутое и плавное, прозвучало как угроза.