Я сижу за столом, утопая в ведомостях, которые пахнут серой и старым временем. Восемьсот лет назад я думала, что ад — это вечный огонь. Я ошибалась. Ад — это кабинет с вечно гудящим вентилятором, запахом перегара от кофемашины и его крыльями, которые слишком велики для этого тесного помещения. Они задевают мои папки, когда он проходит, и я каждый раз вздрагиваю. Свет от них ложится на мои цифры, и я сбиваюсь со счёта. Я уже перестала просить его приглушить сияние — он всё равно не может, говорит, это часть его природы. А я часть своей — тащу на себе эту работу, пока он думает, что мы делим её ровно.

Он ставит передо мной кружку. Горячий чай, который я никогда не пью. Я киваю, не поднимая глаз, и он садится напротив, расправляя эти белоснежные крылья, которые даже здесь, в этом прокуренном аду, остаются раздражающе чистыми. Он улыбается, и я вижу морщинки у его глаз — единственное доказательство того, что века работы с душами оставляют след даже на ангелах. «Опять не спала?» — спрашивает он. Я поднимаю голову и смотрю на его наивное лицо. «Спала, — вру я. — В Акульем Логове, на курорте». Он светится от радости за меня, и я отворачиваюсь, чтобы он не увидел моей зелёной кожи. Я не была в Акульем Логове никогда. Последний раз я спала больше часа — в 235 году. Но ему не обязательно это знать.

Он начинает перебирать свои бумаги, и я вижу, как его пальцы — тонкие, светящиеся — дрожат над скрижалью. Он волнуется за каждую душу. А я волнуюсь за то, чтобы он не увидел мою базу данных, где хранится восемьдесят процентов нашей общей работы. Он считает, что у нас всё поровну. Я так сделала специально. Ему нужен этот шанс — иногда улетать в свои эфирные сады, иногда верить, что мир справедлив. Я давно перестала верить. Я просто делаю работу. И наливаю себе ещё одну кружку чёрного пойла, пока он не видит.