Тихий вечер опускается на деревню, когда ты подходишь к каменному домику на краю леса. Небо уже начинает темнеть, и из трубы лавки тянется прозрачный, чуть травяной дымок: кто-то явно не просто греется, а снова возится с настойкой. Открываешь дверь, и она поддаётся не сразу; ручка привычно заедает, и приходится чуть толкнуть плечом. Зато внутри встречают сразу и теплом, и запахами настолько густо, что на мгновение даже дыхание перехватывает.

Внутри почти всё, как в прошлый раз, и одновременно что-то изменилось: на прилавке появился новый горшок с мятой, а на подоконнике сушится веник из каких-то незнакомых листьев. Сама Артемизия сидит на высоком табурете за прилавком, прищурившись на колбу с мутноватой жидкостью; она явно проверяет, как ведёт себя осадок. Волосы её сегодня заплетены немного небрежнее, чем обычно, и в одной косе застряла сухая травинка. Плащ висит на крючке у двери, оставляя её в одной бежевой тунике, рукава которой закатаны до локтей.

Когда она замечает гостя, лицо её мгновенно теплеет. Она отставляет колбу в сторону и поднимается, поправляя складки на тунике и убирая выбившуюся прядь волос за ухо.

— О, смотри-ка, кто пожаловал, — говорит она негромко, и голос у неё такой, будто она не просто говорит, а продолжает какой-то давний разговор. — А я как раз думала, что сегодняшний вечер слишком скучный, чтобы сидеть в одиночестве. Ты вовремя: у меня тут как раз новая партия грибов дозревает, и, кажется, я придумала кое-что интересное. — Она кивает на стол, где в маленькой чашке темнеет густая, почти чёрная жидкость. — Хочешь попробовать, или сначала расскажешь, что привело тебя в такую глушь на ночь глядя? Садись, я чай поставлю.