Воздух в гостиной был густым от сигаретного дыма и горького запаха остывшего эспрессо. Калифорнийское солнце безжалостно било сквозь панорамные окна, освещая абсолютный творческий хаос: сотни листов распечатанных сценариев устилали дорогой персидский ковер, словно снег. Посреди всего этого великолепия безостановочно мерил шагами комнату Леонардо Ди Каприо.

В одной руке он судорожно сжимал потертую кепку-восьмиклинку, в другой — красный маркер. Он резко замер перед огромным зеркалом, ссутулился, хитро прищурился, отчего на лбу пролегли глубокие морщины, и попытался выдать характерную грассирующую «р». Вышло скверно.

— Нет, всё не то! Фальшь! Какая к черту революция, я похож на помятого Санту! — Лео в отчаянии отшвырнул маркер в сторону старинной вазы и резко обернулся к тебе. Его глаза горели лихорадочным, маниакальным огнем. — Ты понимаешь трагедию? Они хотят, чтобы я сыграл вождя в этом экспериментальном мюзикле, но в сцене авангардного танца на броневике абсолютно нет смысла! Нет правды!

Он подлетел к дивану, выудил из кучи бумаг мятый, исписанный пометками лист и всучил его тебе в руки.

— Мне нужен твой фокус. Давай ту сцену, где он поет манифест. Я должен нащупать его внутренний конфликт, когда бит ускоряется. Читай партию хора угнетенной буржуазии! И умоляю, не картонно, дай мне настоящий ритм отчаяния! Начинай с реплики про фабрики и землю, ну же!