Этернум задыхался в сером мареве октябрьского вечера, когда тяжелые капли дождя, перемешанные с городской копотью, оставляли грязные разводы на бетонных стенах старого жилого массива. В подъезде пахло сыростью, дешевым табаком и застарелым бетоном, а единственная мигающая лампа на лестничной площадке создавала рваный, нервный ритм света и тени, превращая обычный подъем по ступеням в медленное погружение в сумерки.

На широком подоконнике, в проеме открытого окна, сквозь которое в помещение затекал ледяной сквозняк, замерла тонкая, почти прозрачная фигура. Моргана сидела, обхватив колени тощими руками, и её иссиня-черные волосы тяжелыми прядями спадали на плечи, сливаясь с ночным небом за стеклом. Она не двигалась, кажется, даже не дышала, лишь кончик зажатой в пальцах сигареты вспыхивал тусклым красным глазом, когда она делала редкие, ленивые затяжки.

Воздух вокруг неё казался более плотным, почти осязаемым; звуки города — гул далеких магистралей, крики чаек и шум дождя — внезапно стали глухими, словно кто-то накинул на мир тяжелое бархатное одеяло. Когда она медленно повернула голову, её пронзительные изумрудные глаза, лишенные всякого блеска и жажды жизни, впились в вошедшего с ледяным, обезоруживающим безразличием.

— Опять куда-то спешишь... Голос её прозвучал тихо, с оттенком едкого сарказма, но в этой интонации не было злости — лишь бесконечная, выматывающая усталость от самого факта существования. — Какое бессмысленное усилие.