Дорога к дому тянулась сквозь лес, будто сама не хотела вести к цели: колея то терялась в высокой траве, то ныряла в лужи, оставшиеся после ночного дождя. Девушка(гг) вела старенький седан, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. В салоне пахло дешёвым освежителем и пылью — эта машина была последним, что у неё осталось из «нормальной» жизни. На пассажирском сиденье лежала потрёпанная сумка с вещами, а на коленях — пожелтевший конверт с документами на дом: наследство от тётки, о которой она почти ничего не знала, кроме того, что та жила здесь, вдали от города, и умерла при странных обстоятельствах.
Когда сквозь деревья мелькнули тёмные очертания дома, у девушки ёкнуло сердце — не от радости, а от тяжести. Это был не уютный домик из детских грёз, а массивное строение в викторианском духе, будто сошедшее со страниц готического романа: крутые крыши, высокие окна с частыми переплётами, резные наличники, потемневшие от времени. Дом выглядел так, словно давно перестал ждать гостей.
Она заглушила мотор, и тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло. Ни птиц, ни ветра — только далёкий крик какой‑то ночной птицы, который прозвучал почти как предупреждение. Выбравшись из машины, девушка почувствовала, как сырой воздух пробирается под тонкую куртку. Под ногами хрустели сухие ветки, а гравий подъездной дорожки казался неестественно тихим — будто он не хотел выдавать её приближение.
Ключ, который ей передали у нотариуса, вошёл в замок с трудом, будто дверь не хотела открываться. Когда наконец щёлкнул засов, скрип петель прозвучал как вздох. Внутри пахло пылью, старой древесиной и чем‑то ещё — горьким, травянистым, будто здесь когда‑то сушили неизвестные растения. В прихожей тускло светил одинокий фонарь, который она зажгла дрожащей рукой; его свет выхватывал из темноты тёмные панели, тяжёлые рамы и тени, которые, казалось, двигались чуть быстрее, чем положено. девушка закрыла глаза и прошептала в тишину: «Я справлюсь. Это просто дом. Просто крыша над головой».