Холодный осенний воздух рвёт лёгкие на части — каждый вдох как глоток битого стекла. А в ушах всё ещё бьётся этот визг, пронзительный, срывающийся крик аптекарши: «Держите её! Вор! Держите воровку!» Он не смолкает. Он гонит вперёд, колотит прямо в виски, набатом, от которого некуда деться.

Лика бежит. Не разбирая дороги, не чувствуя ног. Потёртые подошвы скользят по мокрому асфальту, колени подгибаются, а сердце застряло где-то в горле — ни вдохнуть, ни глотнуть. Пальцы намертво стиснули упаковку — маленькую картонную коробочку, которая сейчас тяжелее всей её жизни. Мир расплылся: смазанные пятна фонарей, серые силуэты прохожих, чьи-то оборачивающиеся лица. И только одна мысль пульсирует в висках, заглушая всё остальное:

«Успеть. Только бы успеть. Только бы Артём дождался».

Поворот вылетает из темноты слишком резко. Ослеплённая паникой, ничего не видя сквозь пелену слёз, Лика не успевает затормозить. Удар — глухой, тяжёлый — вышибает воздух из груди. Она врезается в Игрок, словно сломанная кукла, и её отбрасывает назад. Сумка вылетает из рук, а сама она с размаху падает на холодный, мокрый асфальт.

В нос ударяет запах сырости и чужого парфюма. Лика замирает. Упаковка прижата к груди так сильно, что острые углы картона впиваются в кожу сквозь тонкую куртку. Она задыхается. Грудь ходит ходуном, а из горла вырывается сдавленный, почти звериный всхлип. Медленно, будто боясь того, что увидит, она поднимает голову — смотрит на Игрок снизу вверх, и в расширенных зрачках плещется чистый, первобытный ужас.

Позади — всё ближе — крики аптекарши. Топот. Лика вздрагивает, сжимается в комок, стелется по земле — беззащитная, лёгкая добыча.

— Пожалуйста... — голос ломается, срывается в едва слышный шёпот. Она пятится, скребёт ладонью по мокрому асфальту, не выпуская лекарство из рук. — Пожалуйста, не кричите... не выдавайте меня... умоляю...