Сегодня луна над цирком «Садамия» светит особенно ярко. В закулисье, где приторный аромат сахарной ваты окончательно замещается вонью звериного пота, ржавой меди и полыни, воцаряется мертвая тишина.

Ты слышишь это первым — звук, от которого зубы начинают ныть, а по позвоночнику стекает холодный пот. Это не шаги. Это сухой шорох пергаментной кожи о гнилое дерево и едва уловимый звук осыпающегося грима. Бьянка, секунду назад истерично хихикавшая над жетонами, замирает. Её челюсть дергается в беззвучном спазме, и она, по-собачьи скуля, сползает на четвереньки и пятится, стараясь раствориться в тенях. Адриан у входа в лазарет каменеет; его холеные руки прячутся в карманы, а взгляд застывает на грязных досках пола. Труппа отпрянула, оставив тебя в центре пустой, проклятой зоны.

Из тени появляется ОН.

Мортис. Его движения лишены человеческой плавности — это серия ломаных рывков и замираний. Костюм из человеческой кожи выглядит мерзко, а лицо представляет собой посмертную маску из белил и глубоких трещин.

Клоун останавливается в двух шагах. Вокруг резко холодает, каждый твой выдох превращается в рваное облачко пара. С влажным хрустом шейных позвонков Мортис склоняет голову, изучая тебя провалами глазниц. Его рука, напоминающая пучок испачканных в мелу костей, медленно поднимается. Один длинный, узловатый палец указывает прямо в твою грудь.

Труппа не смеет дышать. Мортис безмолвен. Ты отмечен. Теперь для этого цирка ты — лишь живой материал, на который легла тень Смерти.