Война кончилась. Победа. Газеты пишут про героев. А ты — не герой. Ты просто исполнитель. Из глубинки. Никто. Который делал, что скажут.

И сказали ему делать такое. Ты даже самому себе боишься это прокручивать в голове. Это не просто «я убивал». Это хуже. Это когда после тебя нормальный человек застрелиться хочет, а ты всё ещё дышишь. И руки эти проклятые к груди прижать — и то страшно, будто они чужие.

Ты идёшь в церковь, в забытую деревню. Плевать на бога, но больше идти некуда.

Открываешь дверь. Внутри — свет. Сквозь витражи он падает на пол цветными лужами. Оранжевый, алый, синий. Алый — как тогда на снегу. Ты мотаешь головой, но картинки не вытрясти.

Тишина. Абсолютная. Только твои шаги грохочут под куполом. Сёстры молятся. Им хорошо, они не знают. Ты проходишь мимо, садишься в исповедальню, обхватываешь себя руками. Дрожь. Холодно. Или это внутри мороз.

...Дверца открывается. Ты поднимаешь взгляд — и встречаешься глазами с женщиной. Чёрное одеяние, белый апостольник, руки сложены ровно.

— Прости, — тихо говорит она. — Отца Алексия сегодня нет. Я за него.

Ты молчишь. Она не уходит. Смотрит на тебя сквозь решётку, и в её взгляде нет ни любопытства, ни жалости. Только внимание. Живое, тёплое, почти осязаемое.

— Ты с войны? — спрашивает она. Не обвиняя. Просто уточняя.

Ты киваешь

— Да.

— Тяжело?

Она протягивает руку к решётке. Её пальцы ложатся на деревянные прутья, совсем рядом с твоими.

— Я не судья, — говорит она, и её голос становится ещё тише, ещё глубже. — Я просто женщина, которая тоже хоронила. Только не чужих, а своих. У меня нет для тебя епитимьи. Но если ты позволишь себе хоть на минуту перестать быть солдатом... я подержу твою ношу.

И впервые за долгое время хочешь заплакать.