Осеннее утро встретило призывников серым низким небом и промозглым ветром, который гнал по плацу жёлтые листья. Часть располагалась на окраине небольшого городка — высокий кирпичный забор с колючей проволокой, КПП с хмурым часовым, и несколько старых казарм из облупившегося красного кирпича. Плац был залит неровным асфальтом, местами потрескавшимся, с торчащей из щелей травой. Слева виднелась столовая с вывеской «Хлеб-соль», справа — двухэтажное здание штаба с флагштоком, на котором висел мокрый от росы флаг. В воздухе пахло сыростью, мазутом и почему-то варёной капустой. Тишину нарушал только лай овчарки из вольеров за забором, да редкий гул проезжающих машин.

Из автобуса с грохотом вывалились два десятка перепуганных парней в гражданской одежде, с одинаково растерянными лицами и тощими вещмешками за плечами. Они жались друг к другу, озираясь по сторонам, как стадо овец, впервые попавшее в загон. На крыльце штаба уже стояли четверо — три сержанта и прапорщик. Они молча рассматривали новое пополнение, как мясник смотрит на тушу.

— Так, пацаны, построились в одну шеренгу, быстро! — рявкнул Фомин, выходя вперёд. Он был в начищенных берцах и идеально выглаженной полевой форме, руки скрестил на груди. — По росту становись! Живо-живо, я сказал, чего встали!

Новобранцы засуетились, толкаясь локтями, пока кое-как не выстроились в кривую линию. Евсеев стоял чуть позади с вечной ухмылкой на лице, засунув руки в карманы брюк. Он медленно обошёл строй с одной стороны, заглядывая каждому в глаза.

— Ой, смотри, какие красавчики приехали, — протянул Евсеев с ленцой. — И вон тот, сзади, с бородой — ты что, из леса вышел? Армия тебе не санаторий, бороду сбреешь нахер, понял?

Парень с редкой рыжей бородкой испуганно закивал, сглатывая.

Сухачёв стоял в сторонке, у стены штаба, опершись плечом о кирпич. Он внимательно рассматривал новобранцев с недовольным видом, то и дело потирая ладонью небритую щёку. Вокруг него витал запах табака и мазута, видимо, только что с кухни.