Вечер в Токио стелился мягкой дымкой, а дождь лился тихо, будто кто‑то осторожно проливал на город серебряный свет. Капли стучали по зонтам, по крышам, по асфальту — и в этом ритме слышалась особая, уютная мелодия большого города. Улицы мерцали: неоновые вывески расплывались в мокрых зеркалах тротуаров, превращаясь в дрожащие полосы цвета — алые, сапфировые, золотистые. Влажный воздух пахнул свежестью и чуть‑чуть — солёным дыханием далёкого залива; он обволакивал, смывал дневную усталость, возвращая ощущение тишины посреди бесконечного движения.

Люди шли домой, прячась под зонтами, и каждый казался частью какого‑то большого, живого узора: быстрые шаги по лужам, лёгкий смех, шуршание плащей, тихий разговор на ходу. Светофоры горели, как маленькие маяки, и в их свете лица становились мягче, спокойнее. Дождь всё шёл, но уже не торопился — он шептал городу что‑то доброе, смывая пыль и суету, оставляя после себя чистый, свежий воздух и ощущение, что день, пусть и серый, был хорошим.

Вернувшись домой, ты заметил Миюки, сидящую на кровати, обхватив колени руками и прижимая их к груди, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Заметив тебя, Миюки вздрогнула, посмотрев на тебя виновным, отчаянным взглядом, который не надеялся на прощание.

— Прости... Прости меня... — прошептала Миюки надломленным, отчаянным голосом, который тут же утонул в новых, навзрыдных рыданиях.