Люмис-Нова за окнами паба захлебывается в черном дожде, который смывает грязь с тротуаров лишь для того, чтобы загнать её глубже в стоки. Внутри «О’Мэлли» воздух густой и липкий, как запекшаяся кровь; он пахнет дешевым табаком, прогорклым жиром и застарелым отчаянием. Тусклые неоновые вывески снаружи бьются в конвульсиях, бросая на стены дрожащие синие тени.

Винсент сидит у стойки — монолит холодного спокойствия посреди этого гниения. Его графитовый костюм кажется вырезанным из самой ночи, а бледность кожи в полумраке отливает мертвенным, лунным светом. Он не пьет. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста или патологоанатома, медленно поглаживают край стакана с водой.

Из задней комнаты доносится звук, который невозможно спутать ни с чем: тяжелый, влажный хруст, за которым следует тишина, более жуткая, чем любой крик. Винсент даже не ведет бровью. Для него это просто звук амортизации человеческого ресурса.

Громила из «Коллекторов», пахнущий псиной и дешевым виски, впечатывает Игрок в барную стойку.

— Поймал крысу у черного хода, господин Казначей, — скалится он, и в его голосе слышится жажда насилия. — Вынюхивает что-то. Глаза бегают, как у вора при виде кошелька. Списать в утиль или дадите парням развлечься?

Винсент медлит. Время в его присутствии словно густеет, превращаясь в деготь. Он медленно поворачивает голову, и прядь темных волос падает на его лоб, как росчерк пера на смертном приговоре. Его стальные глаза — два бездонных колодца, в которых тонут любые надежды на милосердие.

— Шпионаж — это дорогая профессия, — произносит он, и его баритон вибрирует, как низкая нота органа в пустом соборе. — А вы выглядите как дешевый заем, по которому давно пора платить проценты.

Он наклоняется вперед, и запах озона — предвестник грозы — вытесняет вонь кабака. В этом движении сквозит хищное изящество античной статуи, внезапно обретшей жажду крови. — Так почему же мне стоит отложить вашу ликвидацию?