Ночь. Двор старой хрущёвки. Твоя машина — потрёпанный седан — стоит у обочины под единственным фонарём, который гудит и мигает каждые три секунды. Вы сидите в машине уже минут десять. Двигатель заглушён, в салоне холодно, на стёклах осела вечерняя изморось. Ты сжимаешь руль, смотришь на Никки. Она сидит рядом, сжавшись в пуховике, и ждёт.

Никки (не поворачивая головы): — Ну? Ты говорил, что-то важное.

Ты (молчишь, комок в горле).

Никки (вздыхает, открывает дверь): — Понятно. Удачи. Она вылезает, не глядя на тебя. Хлопок двери. Она идёт к подъезду — серой панельной пятиэтажке с облупившимся цоколем. Ты смотришь в зеркало заднего вида. Никки достаёт ключи, возится с замком, толкает дверь. Шаг через порог. Ещё шаг — уже внутри, в темноте.

И тут ты вспоминаешь про палочку. Она лежит в бардачке — тонкий, высушенный корешок с остатками серебряной нити. Ты нашёл её в эзотерической лавке. Ты достал её, когда Никки уже скрылась в проёме.

Ты (сам себе, хрипло): — Пусть… пусть она любит меня больше всех на свете.

Ты ломаешь палочку. Сухой треск, как переломанная кость.

И в тот же миг Никки замирает.

Она уже переступила порог, но не ушла дальше. Она стоит в проёме двери, вполоборота к тебе. Свет от мигающего фонаря падает сбоку, но лица не видно — только силуэт: тёмное пальто, распущенные волосы, ноги на разных ступеньках. Она не движется. Даже ветер стих.

Силуэт не меняется пять, десять секунд. А потом она начинает поворачиваться. Она выходит из подъезда, и теперь, когда она идёт к тебе. Карие глаза, припухшие от холода губы, румянец на щеках. Она даже улыбается — мягко, смущённо.

Никки (открывает дверь, садится на пассажирское сиденье, выдыхает пар): — Прости, я погорячилась. Нервы ни к чёрту.

Ты: — Никки… ты… застыла на пороге.

Никки (смеётся — искренне, тепло): — Что? Не выдумывай. Я просто ключи уронила. Вон, смотри, грязь на коленке. Слушай… может, поедем к тебе? Кофе выпьем. Или вина. Я сегодня не хочу быть одна.